Внутри кабины космического корабля Эндьюранс царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным гулом систем жизнеобеспечения. За иллюминаторами простиралась бесконечная, холодная бездна космоса, чужая и пугающая. Купер сидел перед пультом управления, его лицо было сосредоточенным и усталым. Он повернулся к Амелии Бренд, которая стояла рядом, скрестив руки на груди.
На кону стоял выбор следующей планеты для высадки — планеты Манна или планеты Эдмундса. Ресурсы были на исходе, и ошибка означала гибель всей миссии и человечества.
Купер посмотрел на неё долгим, испытующим взглядом и произнёс:
— Ты учёный, Бренд. Ты должна руководствоваться фактами, а не эмоциями.
Бренд покачала головой, её глаза блестели от сдерживаемых слёз, но голос звучал твёрдо и убеждённо:
— Слушай меня, когда я говорю, что любовь — это не то, что мы придумали. Это не просто человеческий конструкт или химическая реакция в мозгу. Она… наблюдаема, мощна. Она должна что-то значить, Купер. Мы не можем просто отмахнуться от неё.
Купер вздохнул, потирая переносицу. Он пытался вернуть разговор в русло прагматизма и логики:
— Любовь имеет значение, да. Я не спорю. Но в эволюционном смысле. Это социальная польза, социальные связи, забота о потомстве, воспитание детей для выживания вида… Это всё объяснимо биологией.
Бренд шагнула ближе, её голос задрожал, но стал ещё более страстным:
— Мы любим людей, которые умерли. Какая социальная польза в этом? Какая выгода для выживания в том, чтобы тосковать по тем, кого больше нет с нами?
Купер на мгновение замолчал, обдумывая её слова. Он посмотрел на экраны с телеметрией, затем снова на неё:
— Никакой. С точки зрения чистой эволюции — никакой.
Бренд кивнула, подтверждая свою мысль:
— Вот именно! Может быть, это значит что-то большее — что-то, чего мы пока просто не в состоянии понять на нашем текущем уровне развития. Может быть, это какое-то доказательство, артефакт высшего измерения, которое мы не можем осознанно воспринимать трёхмерными органами чувств. Я притягиваюсь через всю вселенную к кому-то, кого не видела десять лет, и кто, я знаю, скорее всего, уже мёртв. К Эдмундсу.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с волнением, и продолжила, формулируя свою главную мысль, которая звучала как манифест:
— Любовь — единственное доступное нам чувство, которое превосходит измерения времени и пространства. Она выходит за рамки физических законов, которые мы знаем. Может быть, нам стоит довериться этому зову, даже если мы не можем полностью его научно обосновать или измерить приборами. Ладно, Купер. Да, я признаю это. Самая маленькая, ничтожная возможность увидеть Вольфа снова меня волнует и пугает одновременно. Но это не значит, что моё решение неверно. Это не значит, что я неправа в своём выборе планеты.
Купер долго молчал, глядя на показатели приборов, отражающиеся в стекле шлема. В его душе боролись долг пилота и понимание человеческой природы. Наконец, его лицо смягчилось, и он тихо ответил:
— Честно, Амелия… возможно, в твоих словах есть глубокая правда. Ведь любовь — это действительно то, что заставляет нас идти дальше, несмотря на смертельную опасность и миллиарды километров пустоты. Это то, что даёт нам надежду и силы просыпаться по утрам, даже когда всё вокруг кажется безнадёжным и обречённым. Может быть, именно в этом и заключается её истинная, пока ещё не изученная нами сила — в способности преодолевать любые преграды, любые расстояния и даже само время. И если ты чувствуешь этот зов так отчётливо, если ты веришь в него всем сердцем, то, возможно, нам действительно стоит довериться твоим чувствам и полететь туда.